9

Пресс-конференции я прежде смотрел по телевизору – куча народу, двадцать микрофонов, вспышки фотокамер, гул… Такие пресс-конференции дают артисты, джентльмены удачи, премьер-министры.

Наша была много скромнее.

Утром мы довольно бодро встали (спал шеф в том самом лишнем кабинете на диване), выпили “Алка-Зельцеру”, потом Кузнецов позвонил куда-то по телефону.

– Нас ждут.

Ждали нас в отеле, но другом. Современном, из стекла и бетона. В малом конференц-зале. Но, как ни был он мал, присутствующих было еще меньше – человек пятнадцать.

– Господа, господа, прошу внимания – пресс-конференцию вел товарищ Лыков. Увидев меня, он и глазом не моргнул, словно расстались мы с ним пять минут назад. – Я должен сделать важное заявление. Как хорошо известно, на последнем абсолютном чемпионате мира по шахматам среди компьютеров всеобщее внимание привлекло изделие “Секач” (он произнес Sekatch, не переводя). Было заявлено, что это – новейшая разработка российских приборостроителей. Результат, как вы, конечно, помните, “Секач” показал превосходный: он только выигрывал. Но закончить турнир не удалось из-за трагического происшествия – нападение на гостиницу чеченских террористов.

Сейчас мы должны признать – в шахматы играла не машина, а человек. Петр Иванович, прошу…

Я встал, поклонился – или, вернее, согнулся, – и остался стоять.

Лыков: – Петр Иванович Денисов – шахматный самородок, если не сказать – гений. Неизвестный широкой шахматной общественности, он играет феноменально сильно. И мы решили бросить вызов бездушным машинам, доказать, что человеческий разум способен превзойти кремний и железо. Участие в чемпионате среди компьютеров позволяло эффективно продемонстрировать возможности человеческого разума. Мы планировали по окончании чемпионата раскрыть мистификацию. По уже известной причине мы делаем это только сейчас.

Питер Абрахамсон, Би-би-си: – С какой целью вы так поступили?

Лыков: – Мы боремся с засильем машин, автоматов, компьютеров и прочих так называемых благ цивилизаций, отнимающих у человечества шансы на развитие. Многие уже не могут умножить семь на восемь без калькулятора, а что будет через двадцать лет?

Лино Богрезе, “Корьера де ла Сера”: – Кто это “мы”?

Лыков: – Группа единомышленников, “Лига человека”.

Владимир Шмидт, “Франкфуртер Альгемайне”: – Это правительственная организация?

Лыков: – Это неправительственная организация. Общественная. Включает в себя представителей творческой и научной интеллигенции, духовенство, молодежь. Мы считаем, что основное внимание следует уделять развитию человеческих возможностей, а не пересаживать его на умственные костыли.

Жан-Пьер Тюбо, “Монд”:– Вы утверждаете, что все партии выиграл господин… э-э…

Лыков: – Господин Денисов.

Жан-Пьер Тюбо: – Вот именно. Но такой результат возможен – если возможен вообще – только для шахматиста, входящего в суперэлиту. Простите, но среди гроссмейстеров и даже мастеров господина Денисова не значится.

Лыков: – В России много талантливых людей, до поры до времени остающихся в тени. Петр Иванович – один из них. Предсказываю, что в самое ближайшее будущее он будет штурмовать шахматный олимп.

Питер Абрахамсон: – Следовательно, если я правильно вас понимаю, никакого нового компьютера, способного составить конкуренцию Wintel'у в России нет?

Лыков: – Есть – и не в России, а у каждого человека. Это голова на плечах.

Питер Абрахамсон: – Но вам, наверное, известно мнение, что кризис, переживаемый сейчас крупнейшими биржами мира, стал возможным именно благодаря сообщениям о новом русском компьютере, подрывающем монополию “Wintel”?

Лыков: – Не много же стоит экономика, которую может потопить невинный розыгрыш. Да и не стоит преувеличивать, сегодня акции падают, завтра растут – это и есть свободная экономика и рыночное регулирование, не так ли?

Жан-Пьер Тюбо: – Хорошо, предположим, играл действительно человек. Но неужели вы считаете, что каждый человек может конкурировать с компьютером?

Лыков: – Господа Форд, Морган, Рокфеллер создали огромные промышленно-финансовые империи, обходясь обыкновенными бухгалтерскими счетами. Потребность в компьютерах во многом преувеличена, девять десятых того, что сейчас делает компьютер может столь же эффективно делать и человек. Может быть, не один, а три-четыре, но сделают.

Жан-Пьер Тюбо: – Но трем-четырем нужно платить!

Лыков: – Именно. Мы и хотим, чтобы платили! Это повысит покупательную способность населения и оживит мировую экономику.

Питер Абрахамсон: – Знаете, это не ново. В нашей истории уже были луддиты, разрушители ткацких станков.

Лыков: – Мы не призываем разрушать. Мы призываем лучше использовать собственные способности. И, кстати, лучшие ткани – это ткани ручной работы. Ткани, ковры, часы…

Мне надоело стоять покосившимся столбом, и я сел.

Лихо завертели – “Лига человека”. Поди, проверь. Да и кто мешает зарегистрировать подобное общественное объединение? Я слушал вполуха, луддиты, трансвеститы… Какое мне до этого дело? Отыграть – и хватит. Домой хочу. В Россию. Пить после бани чай за самоваром, перехватывать у коллег до зарплаты. Лечить людей по мере способности. Где-нибудь на лоне природы, в уютненькой чистой деревеньке. Крыжовнику посадить, степенно беседовать со старожилами на завалинке, водить с девками хороводы… Пить свежее деревенское молоко, парное. Гулять, шуршать листвой, собирать грибы. Сыт я ответственными поручениями по горло. Покоя хочу.

Вновь упомянули мое имя. Ну, вот оно, последнее испытание. Потружусь на благо России. А потом и на себя, может быть? Действительно, опыт игры есть. Правда, все мои турниры последнее время кончаются как-то сумбурно. Мягко говоря.

Лыков: – Мы связались с господином Ван-дер-Мейером, ведущим разработчиком победителя нынешнего чемпионата мира, программы “Le Bell”. Он любезно согласился предоставить программу для демонстрационной партии. Прошу.

Ван-дер-Мейер: – Разумеется, мы не возражаем против игры с господином Денисовым. Да и как бы мы могли возражать? Наш продукт свободно продается на рынке игровых программ и любой, заплатив сто двадцать евро, может стать владельцем программы и играть с ней с утра до ночи. Демонстрационная партия, по просьбе господина Лыкова, будет играться по укороченному регламенту. Сила нашей программы в этом случае составляет приблизительно две тысячи восемьсот пунктов коэффициента профессора Арпада Эло. Насколько мне известно, подобным коэффициентом обладают три два человека, но – при игре с нормальным контролем. Поэтому господину Денисову придется достаточно сложно.

Он поставил чемоданчик, отдаленно похожий на поросенка. Не ThinkPad, постройнее.

Ван-дер-Мейер: – Программа установлена на компьютере с процессором “Сruso”, технические характеристики…

Я снял пиджак, повесил на спинку стула. Это называется предматчевая подготовка. Крузо, надо же. Интересно, почему Крузо? Интересно, а почему Каспар Хаузер?

К компьютеру подсоединили сенсорную доску, расставили фигуры. Демонстрационной доски не было – корреспонденты попросту стали вокруг, как во время матча не первенство двора. Дышали в ухо, в затылок. Кто-то встал на стул, чтобы лучше видеть. И снимать, благо камеры теперь небольшие, портативные.

Разыграли цвет – Лыков, как истинный человек, спрятал за спиной кулаки с пешками, а Ван-дер-Мейер угадывал. Угадал белый цвет, поколдовал над компьютером. Наверное, выбирал стиль – активный, оборонительный, рискованный. Рискованный-то вряд ли. Ничего, пусть играет, как играет.

Контроль времени – полублиц. Десять минут на партию каждому. Чтобы корреспонденты не разбежались.

Испанская партия – это хорошо. Это мы любим. Я двигал фигуры, радуясь, что не нужно делать никаких постыдных манипуляций. Словно бежал по тартану после песка, легко и непринужденно. Приятно играть с чистой совестью. На себя. Раз-раз, и во ферзи.

Все, подвиг разведчика завершен, Болван Штюбинг перевербован.

Раздались аплодисменты. Приятно, черт побери. Аплодируют мне, Пете Денисову, а не какому-то экзоскелету.

Ван-дер-Мейер: – “Le Bell” и не претендует, во всяком случае, пока не претендует на то, что он – абсолютно лучший шахматист. С нас довольно и того, что это – лучшая в мире программа, – но видно было, что он все-таки огорчен.

Теперь все взгляды обратились на меня. Стали расспрашивать о том, кто я да где я, почему не выступаю в шахматных турнирах и какие мои планы на будущее. Расспрашивали, фотографировали, снимали на видеокамеры.

Я надел пиджак и отвечал кратко, но ясно. Что случилось в Стамбуле? Со мной – ничего, при первых признаках опасности я уехал в Париж. Разумеется, по решению руководства команды. У нас очень заботятся о людях.

В турнирах играл, но в турнирах местного значения, кандидат в мастера спорта. Почувствовал прилив шахматной силы недавно, пособили калики перехожие. В крупных турнирах играть буду, если позовут. Нет я, не думаю, что каждый может развить свои шахматные силы до моего уровня, оно и не к чему. Свой компьютер? Не имею, но непременно обзаведусь, самым лучшим, самым новым. Российские компьютеры? Ну, это, наверное, для станков, космоса, армии.

Я говорил, стараясь по возможности давать удовлетворительные ответы. По пути сюда я получил инструкции, впрочем, самые кратенькие, и теперь следовал им неукоснительно. Искоса поглядывал на дядюшку Кузнецова, сверяясь с генеральным курсом. Заметных отклонений не находил.

Затем Лыков поблагодарил корреспондентов за то, что почли нас своим присутствием, и пресс-конференцию объявили закрытой.

Я смотрел, как расходятся люди, ожидая подъема, энтузиазма, хотя бы чувства выполненного долга. А – не получалось. Наверное, очень устал.

– Ну, Петр Иванович, великое дело сделали, – положив руку на мое плечо, сказал Кузнецов. – Не грех и отметить.

– А потом?

– А потом – что хотите. Советовать не берусь. Хотите – возвращайтесь в Россию, хотите – оставайтесь здесь. Или там в Америку летите.

– На каких основаниях? Я и здесь-то по чужому документу живу, как не хватились.

– Ах да, вам же паспорт нужен. Иван Петрович, – подозвал он Лыкова, – паспорт товарища Денисова при вас?

– Ну, конечно, – Лыков полез во внутренний карман пиджака. – Только вчера получили все визы.

– Какие визы? – удивился я.

– Шенгенскую и в Америку.

– Зачем?

– Как скромный знак признательности, – улыбнулся Кузнецов. – По нашим каналам это сделать много легче, чем вам, частному лицу. И еще сюрприз, так, пустяк, но от чистого сердца, – он протянул мне плотный конверт.

– Что это?

– Приглашение на турнир. Четырнадцатая категория, не ахти что, но ведь нужно с чего-нибудь и начать?

– Откуда? Ведь я только сегодня объявился миру?

– Ну, у нашей шахматной федерации есть определенное влияние. А наша служба всегда дружили с шахматистами. Главное – начать, а там вы и сами, своими силами наведете шороху.

– Я должен играть?

– Нет, как можно. Хотите – играйте, хотите – на Лазурный берег езжайте. Или в Сочи, если соскучились по нашенской действительности. Конечно, ваше выступление в турнире укрепило бы версию, но и без того…

– А когда играть-то?

– Завтра вечером.

– Завтра? А где?

– В Нью-Йорке.

– Ох, ведь не успеть могу.

– Вы решились! Спасибо. От всего сердца спасибо. А успеть – успеете. Мы тут третий сюрприз приготовили. Полетите на “Конкорде”. Билет там, в конверте.

Я развернул его. О, вот бумага из Российской шахматной федерации, где я назван полноценным мастером спорта с коэффициентом 2.400. Другая бумага, должно быть, приглашение, а третья, красивая, – билет на “Конкорд”.

– Он же очень дорогой, “Конкорд”. Можно и “Боингом”…

– Считайте, производственная необходимость. В каком-то смысле так оно и есть. Ваше выступление для нас несравненно более ценно, нежели “Конкорд”.

Лыков, стоявший рядом, улыбнулся. Рад за меня, наверное. Или что операция прошла успешна. Орден получит, звездочку лишнюю.

– А теперь – погуляем! Заслужили!

Гуляние имело место в небольшом ресторанчике на берегу Сены. Небольшом, но очень приличном. Прекрасное обслуживание, вкусная еда, всей музыки – один гитарист, но какой...

За столом нас было четверо – Кузнецов, Лыков, Азаров и я.

Помянули Сергея и Антона, потом просто сидели, разговаривали.

– Ах, – спохватился Кузнецов, – а ваш липовый паспорт где?

– При мне, – я протянул его Кузнецову. – В чужой стране бес паспорта как-то не того…

– А с двумя паспортами еще хуже. Каспар Хаузер, хм… От Каспарова, значит. Ну, вы, Петр Иванович, и Каспарова, дай срок, прибьете. Где-нибудь через годик. Запросто-то к нему не подобраться, – Кузнецов спрятал паспорт. – За будущего чемпиона мира!

Вечер прошел пристойно, пили только вино. И в меру. Поэтому разошлись в самом приподнятом настроении.

– Давай попрощаемся, – сказал на пороге ресторана Кузнецов.

– Попрощаемся?

– Ну да. Мы сегодня улетаем. В Москву.

– Как, уже?

– Служба.

– А ведь еще этот, поросе… то есть лже-секач, компьютер.

– Наш человек его прихватит. Не возражаешь?

– Нет, с какой стати.

– Он-то ничего особенного, но все же программы…

– Да пожалуйста, я не претендую.

Мы чуть-чуть постояли, пока Азаров ловил такси.

– Бывай, – хлопнул меня по спине Кузнецов, пожал руку Лыков, кивнул Азаров.

Я смотрел вслед отходящему такси.

Что мы имеем? Свободу. Свободу, полную свободу! Около девяти тысяч, в пересчете на доллары, валюты. Легальный паспорт. Приглашение на турнир с призовым фондом в пятьдесят тысяч долларов. Билет на самолет.

Чего мы лишились? Чужого паспорта. Каспар Хаузер… Нет, Каспаров здесь не причем. Под хмельком я вспомнил, откуда имя казалось мне знакомым. Историческая личность. Каспар Хаузер – человек ниоткуда. Внезапно появился, а потом… потом, его, кажется, убили.

Вечер был теплым, мягким, Париж, он как Кишинев, город южный. А меня трясло. Озноб колотил нещадно, зуб на зуб не попадал. Нервное. Напряжение выходит.

Я прошелся немного. Пропустил первое такси, пропустил и второе. Дошел до метро. По схемке посмотрел, как лучше проехать. А куда я еду? В отель, переночевать. Именно – в отель. Там вещи, ставшие моими. Других-то все равно нет.

В отеле я снова разобрал бумаги. Посмотрел расписание. Успеваю, благодаря разнице во времени самолет сядет на атлантическом побережье раньше, чем взлетит отсюда.

Все рассчитал, все примерил.

Но, представив, что придется опять играть в шахматы, захотел завыть. Хватит. Наигрался.