Дружной командой шли мы по Стамбулу. Я думал, в том знаменитом ресторане хоть покормят. Нетушки. За свой счет – пожалуйста, милости просим. Но после трехдолларового пива даже мне стало ясно – искать нужно местечко подешевле. Мы денежки не транжирим, пыль в глаза не пускаем.

“Здешь очень вкусный и дешевый шашлик!” – подобные надписи время от времени попадались на пути, но Лыков их отверг напрочь.

– Дешево – может, и дешево, но ненадежно. Пронесет, а мы при деле.

Он очень простой и доступный, Иван Петрович. В общении с подчиненными и пошутить может, и матюгнуться, и вообще, душа человек. Но все слушают его не прекословя, каждую просьбу выполняют мгновенно. Действительно, к чему нам “Шашлик”, если есть “Боржчь”? Почему-то именно это заведение приглянулось нашему дорогому руководителю.

Оказалось – вовсе не “почему-то”, а заранее намеченное место.

– Здесь, действительно, вкусно. И надежно, – объяснил свой выбор Иван Петрович. Место достаточно симпатичное. Несколько столиков в тени дерев. Народу совсем мало.

Потчевал нас хозяин, достойный, видно, человек, у которого и фигура, и посадка головы, и приятная, но не угодливая улыбка внушали доверие чрезвычайное. А пуще всего – сам борщ – густой, настоящий, украинский, на свинине. А еще мусульманская страна! Впрочем, Турция – государство светское. Вслед за борщом последовал и гуляш, а на третье – не Гросс-Кола и даже не пиво а настоящий компот!

Я, впрочем, мясом не увлекался. Отвык.

– Вот так, други мои, – подвел итог Иван Петрович, окончательно впав в народный стиль общения. – Место это проверенное, потому можно говорить откровенно.

Замечание насчет откровенности давало разрешение обсуждать дела свободно. А в других местах – ни-ни. Считалось, что везде нас подслушивает враг, особенно в отеле, и тогда, подразумевая меня, мы должны были говорить “Секач”, а подразумевая “Секача” говорить еще что-то, а лучше – вообще ничего не говорить.

Я и компьютер – близнецы братья, кто более матери-истории ценен?

Цена – двадцать долларов суточных. Потому как – бедные мы, бедные. И все вокруг должны думать, что мы бедные. А я – беднее всех, и, чтобы ненароком не скупил золотую улицу знаменитого стамбульского рынка, выдавалось мне именно столько – четыре бумажки по пять долларов. В конце концов, на минералку хватит. А кормит-поит казна, кров дает казна, по городу катает она же, благодетельница.

– Ну, с почином!

Вообще-то полагалось бы поздравлять под водочку, но на все время соревнований объявлен сухой закон. И для имиджа, и ради облико морале. А то пьяный проболтается еще… Хотя пиво мне в вину поставлено не было, но в глазах Ивана Петровича читал я укоризну. В них, в глазах, можно было прочесть все, что угодно, в зависимости от состояния совести читающего. Такие глаза у товарища. Зеркальные.

– Похоже, удался, – согласился Федор Николаевич. – “Секач” привлек внимание. Интересно, что напишут.

– А сейчас и проверим. Абдулла!

Хозяин подошел.

– Нам бы газет.

– Московских, европейских, местных?

– Самых свежих.

– Одну минуту, – тот прошел в здание.

– Хорошо по-русски говорит, – заметил Фобос.

– Еще бы, он же наш человек. Сюда в восемьдесят седьмом приехал из Карабаха, – поделился Иван Петрович

– Наш – в смысле…

– В смысле русскоязычный. Так и говорите, если спросят, – полушутя, полусерьезно ответил Лыков.

– Вечерние, – сообщил он.

Вечер сегодня начался в шесть часов пополудни. Что ж, можно и так.

Мы разобрали, кому что. Мне досталась “Стамбульская Вечерка”, то есть "Стамбул Ивнинг Ньюс", пухленький таблоид обо всем.

О сегодняшней партии – две строчки. “Сенсационную победу одержало детище российской науки. Русский Кабан проснулся?” И фотография совсем не нашего “ноутбука” с кабаньей мордой на экране

Морда свирепая, клыки наружу. М-да…

В остальных газетах тоже не шибко много о нас пишут, все больше о самом открытии, о приветствиях, очных и заочных, почему-то вспоминали матч Каспарова с "Deep Blue" и делали вывод о важном месте Турции среди стран высоких технологий.

Я стал читать остальное, нешахматное. Жесткий отпор террористам, ликвидация последствий землетрясения, перспективы полноправного членства в коммунальной Европе, рост инвестиций, турецкая лира как зеркало русской революции. В последней статье утверждали, что экономика Турции слишком уж ориентирована на Россию, и оттого когда штормит в Москве, то тошно Анкаре. Мудрое замечание.

Мы сидели, отдыхали. Наконец Лыков заказал кофе.

Насколько хорош украинский борщ, настолько же хорош и турецкий кофе. Приготовленный при нас во дворике, он одним запахом обещал рай и блаженство. Крепкий, пряный, за таким кофе Синбад-Мореход плавал в дальние страны, сражаясь в пути с циклопами, гигантскими птицами, верно, фороракосами, пиратами и восставшими в надежду на халяву мертвецами.

– Еще не угодно? – спросил Абдулла.

Все согласились, а я отказался – и опять уловил укоризну в глазах начальства. Кофе – он голову просветляет, а “Секачу” сейчас понадобится очень ясная голова, потому как шли мы не кейфовать, а играть второй тур. Машины не устают, а время – деньги. Вечернее время – вечерние деньги!

Сейчас, на закате, ресторан преобразился. И дворец тоже. Огни, лазерная подсветка, музыка… И публика, публика – ни одного свободного столика. А вот шахматных столов поубавилось. Неудачников посадили куда-то на задворки, а непосредственно на эстраде оставили три доски. И за одной из них отвели место “Секачу”.

Условия игры – самые замечательные. Параллельно с турниром шло и шоу, кабаре, потому, наскучась зрелищем сицилианской защиты, посетитель ресторана мог посмотреть танец живота или укротительницу попугаев. Пение, музыка, веселье… Компьютеру должно быть все равно, значит, и мне тоже.

Я двигал фигуры, стараясь не отвлекаться. А – трудно. Певичка запела арию из “Chess”, и стала прогуливаться между столиками, хватаясь за фигуры и операторов. Меня так и вообще потрепала по волосам, а потом присела на колени. Оно, конечно, лестно, приятно, даже волнующе, и потому я плюнул на шахматы и стал наслаждаться минутой. Вернее, половиной минуты – столько времени, как мне потом сказали, провела со мной певица. Ничего, знай наших! Я потом еще долго пялился на нее, да и на других участников кабаре. Вошел в образ. Едва успевал переставлять пешки, терял время, даже попал в цейтнот – но все равно мат “Вельзевулу” поставил. И опять – суета, поздравления, вспышки блицев. Иван Петрович кланяется налево и направо, Федор Николаевич, деликатно оттеснив меня от компьютера, объясняет что-то на своеобразном англо-компьютерном языке, мне же сунули бокал с шампанским. Прогресс – от утренней Гросс-Колы!

Я выпил, дурацки улыбаясь, поискал певицу – для отвода глаз, и подошел к Фобосу с Деймосом. Ребят тоже облагодетельствовали. Видно, сухой закон распространялся и на дармовое шампанское – оба если и пригубили из бокалов, то самую малость. Очень, очень скромная делегация.

Торжественная минута миновала, варьете пошло своим чередом, а мы, как пишут в школьных сочинениях и книжках в мягких обложках, усталые, но довольные, поехали восвояси. На этот раз – в отель. Жизнь в ночном Стамбуле только разгоралась, но нам было не до нее. Точнее, мне – не до нее. Усталость накрыла жарким и душным одеялом, знаете, бывают такие, разноцветные, из лоскутков, а ля арлекино, прежде продававшихся исключительно в деревенских сельпо, и оттого пахнувших и мылом, и лавровым листом, и конфетами, одеялом, под которым чувствуешь себя, как под броней, тяжелой броней, той, что придавит – не выберешься…