5
В этом городе поливают мостовую. Мокрая штанина не раздражала, открытие, право, стоило того. Покуда работают дворники, у мира есть шанс.
Купив ворох газет, я поплелся к автобусу. Знакомство с увлекательнейшими уголками нашей Родины. За счет приглашающей стороны. Разве удержишься.
Большинство удержалось. Автобус, свежевымытый "Икарус", заполнен едва наполовину. Однако поросята-мушкетеры соблазнились, присутствуют.
Я устроился у окошка. Что пресса сообщает? Вот и я попал в Историю: "П. Денисову вручают специальный приз". И пятно, долженствующее обозначать фотографию.
Видела бы маменька...
– Вы не против, если я сяду рядом? – я не сразу понял, что обращаются ко мне.
– Пожалуйста, – опять выручил язык. Разговор-то шел на английском, а рядом со мной расположилась защитница бедных, мисс Маклин. – Прекрасная погода, не так ли?
Заглушить мою пошлую фразу мотору не удалось. Автобус тронулся.
– Замечательная погода, – согласилась сенсация турнира. – Меня зовут Элис.
Пришлось представиться. На переднем сидении, вполоборота к салону, живописная дама бойко тараторила в микрофон: – Экскурсионное агентство "Ариадна" радо приветствовать участников шахматного турнира "Аэро". Вы совершите незабываемую поездку в чудесное место, изумруд нашего края – Графский заповедник. Экскурсия продлится четыре часа, во время которой мы... – но тут динамик взвыл и намертво смолк, прервав поток благоглупостей.
Дорога не бархатная, то и дело подкидывало на колдобинах, но мою попутчицу это не смущало.
– Мы не встречались раньше? В Брюсселе? – развивала она диалог.
– Вряд ли. Никогда не был в Брюсселе.
– Быть может, вы приезжали в Гастингс?
– И это сомнительно. Доведись мне увидеть вас, я бы не забыл никогда, – во, какой я галантный. Поросята, чай, обзавидовались.
Автобус покинул город, замелькали телеграфные столбы. Быстро едем. Сельский пейзаж вызывал восторг у Элис.
– А это – Тихий Дон?
Я уверил, что да, и, указав на рыбаков, начал объяснять, в чем заключается главное отличие монастырской ухи от мирской, вспоминая былое. Тема нашла отклик, и не успела Элис исписать половину блокнота рецептами кухни Войска Донского, как мы остановились у шлагбаума.
– Уже приехали? – удивилась она. – Как жаль, – печаль, похоже, непритворна. Эмансипация – явление противоестественное, кухня возьмет свое. – Вы так интересно рассказываете, просто потрясающе.
– Нам предстоит и обратный путь, – утешил я ее. Действительно, наболтался всласть. И, что ценно, ни слова о шахматах.
Миновав полосатое бревно, мы подъехали к двухэтажному зданию кремлевского кирпича, с башенкой, окнами-бойницами, а перед домом бездельничал фонтан-Самсон, скопированный с Петергофского. Только без воды.
Неизвестного вида птица, сидевшая на золоченой голове, озадаченно смотрела на нас: неужели и эти купились, приехали на водопой?
Дама-экскурсовод взяла реванш за молчание в дороге:
– Мы находимся на территории одного из старейших российских заповедников мирового значения, ведущего свою историю с конца девятнадцатого века, с райского парка принцессы Ольденбургской…
Я отошел в сторонку. Удачная скамейка, чистая и в тени. Панно на стене выглядело прелестно, а экскурсовод старалась и за себя, и за фонтан, информация с клекотом вылетала из нее и назойливо носилась по округе: "с этого года заповедник работает в режиме заказника, выдача лицензий на отстрел основана на строгом научном расчете, количество их ограничено и стоят они весьма дорого, отстрел животных благоприятно сказался на здоровье оленьей популяции, а кабанье поголовье держится на оптимальном уровне, все добытое мясо идет в благотворительную столовую, по-прежнему запрещена охота на реликтовых представителей животного мира.
Олешки, наверное, рады, что их убивают за настоящие деньги – доллары, марки, фунты. Это так благородно...
Экскурсия перешла в дом, один я манкирую. Нельзя. Свежая вывеска: "Музей охоты". Порубили все дубы на гробы… Внутри – таксидермистерская вакханалия, мечта моли: волки, олени, лоси, бобры, медведи, кабаны – мохнатые, лохматые, с флюоресцирующими глазами, окружили нашу шахматную группу, обнажили зубищи и наставили рожищи. А дама все поясняла:
– В нашем заповеднике получила распространение охота с применением исторических видов снаряжения: луков, арбалетов, рогатины. Это привлекает зарубежных клиентов, придает охоте неповторимый русский шарм. Оружейная мастерская "Стрелец" готовит малые, номерные партии, стоимость одного арбалета доходит до пяти тысяч долларов. Простота в обращении, экологическая чистота, оптический прицел, бесшумность, оригинальная отделка выгодно отличает арбалет от ружья.
Ниф-Ниф потянулся к экспонату.
– Нет-нет, руками не трогать. При музее работает тир, у вас будет возможность ощутить прелесть настоящей стрельбы, – экскурсовод повела нас дальше, к рыбацким трофеям – толстому печальному сому Ерофеюшке, двухметровой щуке Цене и другим, уже безымянным рыбинам.
Люминесцентные лампы превращали зал в подводное царство. Импортные Садко, наторговавшись, выбирали здесь способ отдохновения, прельщаясь или не прельщаясь возможным уловом.
Мерцание светильников утомляло.
– Сейчас вы можете пройтись по Райскому парку Ольденбургских. В настоящее время он полностью восстановлен и имеет первоначальный вид – такой, каким он был столетие назад. Во время прогулки нельзя сходить с дорожек, курить, кормить и дразнить животных, громко разговаривать, – напутствовала нас экскурсовод.
– А также играть на музыкальных инструментах, – тихонько добавил Ниф-Ниф.
Заманчиво посетить историческую родину. Я остановился у плаката-схемы. Полтора гектара рая. Дождавшись, пока последний Адам скроется за поворотом, я вступил на дорожку желтого кирпича, воображая, что я – один. Старые замшелые деревья – как заветные бутылочки выдержанной коллекционной массандры урожая тридцать второго года, приберегаемые до невесть какого праздника, который так и не наступит.
Впереди вольер с оленями, а рядом – люди. Я сошел в сторонку. Скученность сгубила Эдем. Никуда Адама и Еву не изгоняли, рай сам исчез – с рождением Каина.
Крохотная полянка, необитаемая, уединенная – если забыть о доме в полусотне шагов, отсвечивающем на солнце множеством окон. Отсюда, с тыльной стороны, он смотрелся огромным подарочным тортом – с кремом розовой черепичной крыши, мармеладом окон и бисквитом старинной кладки.
Кушайте, гости дорогие.
Я отвернулся.
Бабочка порхала над поляной, раздумывая, на какой цветок сесть. При избытке предложения возникает проблема выбора, непосильная и для насекомых.
Негромкое басовое жужжание сзади, со стороны музея. Сердитый шмель гонит безвалютную нищенку с поляны спецобслуживания. Бабочка зависла над цветком, взмахи крыльев медленные, сонные. В голове у меня обманчивая дремота, сумрак под сводами черепа, который мне виден – изнутри. Спокойно, головка, не напрягайся, давай лучше отдохнем до завтра, побережем клеточки.
Жужжание стало громче, грознее. А как укусит шмелюга?
Я повернул голову и едва успел отскочить в траву, освобождая путь. Потому, что летел не шмель. Не сработай мозг в режиме пережога – лежать мне пронзенным изделием предприятия "Стрелец", арбалетной стрелой штучной работы.
Окна дома смотрели отрешенно, мертво; часть их открыта. Лето, жара. Стрелять могли из музея. Чучело понадобилось? "Денисов П.И., сто семьдесят четыре сантиметра (в обуви), шестьдесят шесть килограммов, кулинар, шахматист, псих-инвалид".
Нет уж. Когда умирать – дело мое и болезни. Третьих лиц просят не беспокоиться.
Я не озаботился поиском стрелы. Улетела – и прощай. Пугало иное – внутри заворчала, пробуждаясь, тупая, бессмысленная ярость. Полегче, полегче. Я проглотил капсулу давудина, добавил пару таблеток элениума. Зубы стучали, словно не на солнцепеке я, а в леднике-кадаверной.
Альба Регия готовилась распустить новый бутон. Я вернулся на дорожку, потащился к выходу.
Погулял, примерился к раю. Меня обгоняли другие экскурсанты.
– О, Питер, где вы потерялись? – Элен коснулась моей руки. – Здесь так чудесно, спокойно, я отдыхаю душей. Вы идете в тир?
– Уже был, в некотором роде, – хватило сил пробормотать.
– Вы совсем раскисли.
– Перегрелся на солнце.
– Это опасно. Солнечный удар – плохо. Идемте в тень.
Превосходный совет. Держаться в тени, не высовываться, не возникать, и, может быть, все образуется. Кого это я так интересую? То задавить хотят, то подстрелить, не соскучишься. И ведь веду себя смирно, разве что выиграл несколько партий, но из-за этого не убивают. Или убивают? Кому я нужен, право. А, получается, нужен. Вот и мисс Маклин принимает участие. Так говорит паранойя.
Тень ли действовала благотворно, лекарство ли, но, когда я забрался в раскаленный автобус, уныние испарилось, напротив, поднял голову давно забытый энтузиазм, и мы даже продолжили беглое знакомство с холодными закусками атаманского стола.
– Знаете, Питер, я поговорю с одним человеком дома, в Лондоне. Он связан с издательством, и, если заинтересуется, вы сможете написать и опубликовать книгу. Поваренная литература всегда распродается, можно хорошо заработать.
– Стоит ли беспокоиться?
– Какое беспокойство, сегодня я позвоню. Лучше, если вы будете рядом. Зайдите ко мне вечером, часов в восемь, ладно?
– Зайти к вам?
– Да, из номера можно поговорить по телефону. Я остановилась в гостинице "Брно", десятый этаж, номер тысяча семнадцатый.
– Ладно.
Год назад я бы визжал от восторга. Опубликовать книгу, получить гонорар – фунтик фунтов стерлингов, о, радость, о, счастье! Поздно. У меня уже есть одна книжица.
Автобус замедлил ход. Оказывается, мы успели вернуться в город, и водитель притормозил у гостиницы.
– До вечера, Питер!
– До... До вечера, – голос пресекся, выдавая полную мою неподготовленность к такого рода предложениям. Кто их разберет, англичанок, Вдруг и правда – деловой интерес? В зеркало посмотрись, в зеркало. Видик-то не самый презентабельный, господин Денисов. Учти.
– Всего вам доброго, – попрощалась экскурсовод, высаживая остаток экспедиции у шахматного клуба. И за это пожелание простил я ей и словоохотливость, и жару, и свое настроение, и свои печали. Доброго – и побольше!
6
"Шалишь, брат, шалишь! Ни на что ты, шаромыжник, не годишься, старый скукоженный шампиньон, как ни прихорашивайся," – шипела, издеваясь, электробритва "Харьков", изделие времен дружбы народов.
Горько слышать правду о себе, но я терпел, не торопился, и был вознагражден – бархатистость щек вышла необыкновенной. Никакого одеколона, хватит и водички. Я суетился, прихорашивался, цеплял и сбрасывал со стола всякую дребедень, а потревоженный китайский болванчик укоризненно качал головой:
– Э, батенька, опомнись. Полно школьничать! – но я не внимал увещеваниям.
Будильник зазвенел пронзительно, отрезвляюще. Я завел его, думая соснуть, но так и не прилег, все хлопотал, хлопотал.
Мартовский заяц в июле. Пора остепениться и думать о вечном, а я скачу да прыгаю.
Задор, глупый юношеский задор обернулся тоской. Отбой. Сейчас лягу в кровать, попытаюсь свернуться калачиком, колени к подбородку, и уйти в дальнее плавание по волнам меланхолии в поисках острова Буяна.
Я шагнул к кровати. Ладья Харона, рокировка через Стикс. И все труднее найти повод для возвращения. Чего ради? Корни подрублены, листья опали. Скрипеть на ветру, дожидаясь бури, когда не стыдно будет рухнуть или переломиться, явив на обозрение трухлявую рассыпчатую сердцевину?
А хоть и скрипеть! Вволю, до зубовного свербежа, до замирания сердца, не слыша ритмичных ударов, семьдесят восемь в минуту, растворяющих бытие в сладкое ничто.
Пользуясь душевным разладом, я устремился на улицу. Развеюсь, разойдусь, уцеплюсь за действительность.
В двери провернулся ключ. Хозяйка воротилась, живая душа.
– Уходите, Петр Иванович?
– Нужда гонит. Неигровой день, а хлопотливый – везде поспей, за всем догляди...
Из авоськи, поставленной на пол, выкатилось яблоко, желтое, с красными клиньями меридианов, и нехотя легло под низкую скамеечку. Я подал его Зое Федоровне.
– Спасибо, это я вам принесла, сейчас вымою, – она скользнула мимо меня. – Поздно вернетесь?
– Как получится. Малый гроссмейстерский совет, то да се... – пришлось соврать для поддержки авторитета.
– Редкий сорт, – она протянула яблоко, в каплях воды. Будто в саду дождик прошел. – Я пробовала, понравилось. Вы кто по гороскопу?
– Я? Овен, кажется. Баран.
– Тогда сегодня вас ждут сюрпризы, не всегда приятные, – она указала колонку в газете, местной брехушке.
– Если бы только сегодня, – я спустился во двор.
На удивление, господин Денисов пользуется несомненным успехом. Просто невиданным. Победителя любят все?
Мякоть яблока, сочная, ананасовая, с пикантной горчинкой, взывала к добросердечным чувствам. Зачем подозрительность, не так уж плох я снаружи.
На углу – цветочный ряд: розы, гладиолусы, гвоздики. И в мыслях не держу. Чисто деловая встреча.
Троллейбусы торопились в депо, с сегодняшнего дня после заката по четным дням отключают трамвайные линий, по нечетным – троллейбусные. Из газет вычитал, не зря грамоте учился.
Мне троллейбус не понадобился, пешком дошел. Гостиница в стиле "чемодан на попа" отбрасывала длинную прохладную тень на асфальтовую, без травинки, площадь. Зря спешил, полчаса еще до назначенного времени. Пришлось слоняться, рассматривать залепленные объявлениями стены да столбы. Собачья привычка.
Загорелась надпись. Из короткого названия "Брно" светились лишь первые две буквы. М-да...
В вестибюле – обычные среднерусский социум: гости с юга выбирали местных подруг.
– Куда? – перегородил дорогу охранник.
– Меня ждут.
– Если ждут – выпишите пропуск у портье.
– А где портье?
– Должен же человек поужинать, а? – и, спрятав купюру:
– Последний раз без пропуска пускаю.
Чувствительным да гордым тут делать неча. Дежурная по этажу приняла эстафету:
– Вы к кому? Пропуск! Эй, пропуск! – но я шел вдоль коридора, холодный, как вода в душе. Не дать злобе властвовать собой, наплевать на все и жить дуб дубом. Наплевизм как способ существования масс в условиях перехода от чего-то к чему-то.
Я отыскал нужный номер. На мой робкий стук приоткрылась дверь.
– Заходите, Питер, – просто пригласила Элис.
Цепочка – забота гостиницы о безопасности постояльцев, звякнула протестующе, но поздно, я вошел.
У менее закаленного человека дух бы захватило от роскоши, а я – ничего, спокоен.
– Садитесь, Питер, то кресло наиболее прочное. Хотите выпить?
– Э-э... Воды, если можно.
