Автобусик, что вез нас в отель, состарился на один день.

А я…

Мы сидели молча, одни утомленные конференцией, другие – так. Водитель же пытался разговорить хоть кого-нибудь, расписывая красоты ночного Истанбула, заманивал в заведение с подлинным местным колоритом: танцы живота, восточная кухня…

– Мы русские, а не какие-нибудь, нам работать нужно, – вежливо пояснил Лыков.

– Закончится чемпионат, тогда и погуляем… – неопределенно пообещал Лыков.

Наш отель предстал домом родным. А уж мой номер! Принять ванну, а затем валяться на диване перед телевизором! Мечта!

Но невинные развлечения пришлось отложить на потом. Сначала – производственное совещание. Проходило оно в Номере С Сейфом. В сейф положили “Секача”, сели в кружок, открыли бутыль минеральной воды (здесь она без пузырьков, но вкусная) и помолчали минут пять. Отдыхали. Я чувствовал себя рахат-лукумом – столь же липкий и податливый. Любой укусить запросто может, да что укусить, ням – и нету меня.

Номер был прибран, никаких следов утренних событий. Да и были ли они – события? Сидим ладком да мирком, тишь да гладь.

– В общем, так, – прервал благостное молчание Лыков. – Никаких следов Бойко нет. Он не выходил из отеля, во всяком случае, этого никто не видел. Конечно, могли и не заметить… Пришлось сообщить в полицию, поскольку все равно разгром номера от персонала не скрыть.

– И что полиция? – спросил Шевченко.

– А ничего. Русские-де загадочная душа. Были, мол, у них такие – выпьют, и ну куролесить, песни орать да зеркала крушить. А потом гулять идут, приключения искать. Турция – свободная страна. Они, конечно, будут иметь в виду, приметы у Бойко – не спутаешь, и если он попадется, нам сообщат. Но поводов-де для беспокойства пока никакого.

– Понятно.

– Чего ж непонятного. Турция туризмом живет, потому никаких сообщений о похищении или исчезновении в прессе не будет. Полиция тут, действительно, работает неплохо, гостиничный персонал с ней активно сотрудничает. Жизнь заставляет, курды всякие. И все в голос – мол, ничего необычного не обнаружили, чужих людей не видели.

– Что же произошло на самом деле?

– Трудно сказать. Во всяком случае, “Секач” цел и невредим. Я запросил инструкции, но пока… Пока мы должны поступать так, будто Бойко просто слетел с катушек, загулял.

– Значит, живем, как ни в чем не бывало? – мрачно спросил Антон Шевченко.

– Да. Мы – лидеры, и должны демонстрировать соответствующее поведение. Кстати, сейчас я и Федор Николаевич должны отправиться на вечернее заседание исполкома федерации компьютерных шахмат. А вы отдыхайте. Вот Петру Ивановичу особенно нужно отдохнуть, верно?

– Не столько отдохнуть, сколько развлечься. Пивка попить кружечку-другую перед сном. Для снятия стресса.

– Пейте, если считаете нужным.

– Христовым именем?

Лыков, не говоря ни слова, вручил мне пятьдесят долларов.

Я намек – пятидесятидолларовый намек! – понял и поплелся в свой номер. Дальнейшее обсуждение, если имело таковое быть, в моем присутствии не нуждалось. Чтобы не отвлекать.

Жаль, меня рядом не было: глядишь, нашел бы его потерю. Ну, хоть немножко от этих миллиардов, с ноготок, мне хватит. Я даже песенку замурлыкал, из далекой-далекой молодости:

“Так уж бывает, так уж выходит,
Кто-то теряет, кто-то теряет, кто-то теряет,
А кто-то – находит!”

Я, товарищи, не певец. Укротитель я, – вспомнилось опять-таки из молодости. “Полосатый рейс”. И не даром вспомнилось – товарища Шулейкина, как и меня схватили за жабры и сунули к тиграм в пасть. Тоже на сознательность давили, а в противном случае – оставайся, дорогой товарищ, в экваториальной Африке. А у товарища Шулейкина здоровье слабое, неафриканское.

Ладно, компьютер – не тигр.

А тигра я и не приметил…

Номер вдруг превратился в камеру. Бывает домашний арест, а бывает гостиничный.

Нет, пойду, в бар. Кутить. Докажу себе, что я – свободный человек. И, опять же, есть прямое указание начальства – изображать из себя радующегося типа. Вот только одежду поприличнее надену, как и полагается скромному русскому патриоту. Ведь в душе мы по-прежнему советские, наши, не так ли?

Бар радовал малолюдьем. Человек пять. Никто на меня внимания не обратил, вот она, скромность в быту. Я взял “узо” – греческую анисовку, холодную и туманную. Чуть-чуть отпил. Пьян, да умен – два угодья в нем, гласит пословица. А если трезв, да глуп? Воля ваша, но считать умом умение ставить шах и мат не могу. Талантом, даже шахматной гениальностью – пожалуйста, без лишней скромности, но умом… Умом-то последнее время как раз я почти и не пользуюсь. Передвигаю фигуры, ем, пью культурно, не в подворотне.

Я вновь отхлебнул. Очень вкусно. Говорят, по-настоящему европейские люди эти пятьдесят граммов терзают весь вечер. Пригубят – отставят, пригубят – отставят. Я же покончил со своей порцией в пять минут. И то – растягивал, как мог. Да, скифы мы…

Что ж, значит, вечер разгула окончен. Действительно, что за веселье одному? Могу еще пятьдесят заказать, и еще, но – зачем? Надираться русскому патриоту третьего тысячелетия все-таки не стоит. У патриотов собственная гордость.

Я открыл дверь, прибежище со всеми удобствами, включая кондиционер. Меня встретила тишина, темнота и прохладный воздух. Снаружи он уже тоже был нежарким, но душным.

Зажег свет, боясь налететь на стул или еще что-нибудь жесткое. Никого.

Тишина. Второй час пополуночи.

Нужно подумать. Расставить вопросы и решать их в порядке очереди. Куда делся Сергей Бойко, например.

Очередь прозвучала. Автоматная.