Пахло тухлыми яйцами – слабо, но непрестанно. Сероводород, однако.

Подъехавший микроавтобус, темно-вишневый “Мерседес” вместил всю нашу команду. Оно, конечно, хотелось бы на лимузине ехать, гулять, так гулять, но гулянки были запрещены настрого. Хватит, навеселились. И хотя кутили, сорили деньгами и совершали прочие поступки, характерные для разгульного образа жизни другие, демонстрировать новый образ русского человека предстояло именно нам, команде “Секачей”, представляющей российский концерн на празднике железных шахмат – чемпионате мира среди компьютеров.

Из окошка видел я залив, Золотой Рог. Вчера вечером, на закате, он действительно был цвета червонного золота, сегодня же вода была скорее малахитовой. И амбре от нее такое… такое… Это запах свободы, утешал себя я. Залив все-таки. Застой.

Впрочем, и в автобусике было очень уютно, нас всего-то пятеро смелых и скромных российских парней. Во главе – программист в штатском Лыков Иван Петрович, создатель шахматной программы “Добрыня”. Рядом с ним – один из разработчиков “железного Секача”, процессора СЕК-4 и созданного на его базе шахматного компьютера “Секач” (“Sekatch”) Азаров Федор Николаевич. Тоже в штатском. Сергей Бойко и Антон Шевченко – в прошлой жизни Фобос и Деймос – технические работники. И я, скромный оператор компьютера, демонстратор. Двигатель фигур. Длинноволосый и бородатый – должно быть, мой вид символизировал демократию и толерантность.

Ехали мы тихо – и шофер, турецкий болгарин Василин Бонев, не торопился, и мы молчали. Думали. Каждый о своем, наверное. Или, напротив, об общем деле.

“Секача” держал на коленях Бойко. Чемоданчик белого металла, пулеупорный, ударопрочный, водонепроницаемый. Оборудован системой самоликвидации, не представляющей, впрочем, большой опасности для окружающих. Каждый из команды время от времени поглядывал на чемоданчик, словно в нем заключалась вся наша будущность. Даже я не мог удержаться. Система Станиславского в действии. Верю, и никаких сомнений!

– Мы приехали, пожалуйста, – нарушил молчание водитель.

– Очень хорошо, спасибо, – поощрил словом Лыков. Мы теперь душевностью должны брать, лаской, скромностью а не дикими, оскорбляющими достоинство чаевыми. Оно и дешевле.

Перед нами был турецкий вариант Кремля – султанский дворец. Именно в нем и проходит чемпионат.

– Пройдите, пожалуйста, сюда, – показал водитель на неприметную дверь. – Это отдельный вход, специальный.

Мы прошли гуськом, согласно табели о рангах: Лыков впереди, я замыкающий.

– Пожалуйста, господа, предъявите документы.

Затем всем предложили пройти через магнитный пропускник, а потом – открыть чемоданчик.

– Это наш компьютер, – возмутился было Азаров.

– Все делается исключительно в целях вашей безопасности, – спокойно ответил распорядитель.

Азаров набрал шифр и поднял крышку.

– Очень хорошо, – распорядитель мельком глянул и наклонил голову. – Позвольте проводить вас к месту состязаний.

Мы прошли через заполненные туристами внутренние дворы – или как они называются? Надо бы спросить, а неловко, я-то ведь не турист. Конечно, до нашего Кремля, московского, дворцу этому далеко. Даже до тульского или рязанского. А впрочем, ничего, милое местечко.

Оказалось, что действо наше должно проходить в ресторане. И мы, как самые голодные, пришли первыми, забыв, что лошадь зовут на свадьбу не пиво пить, а воду возить.

Другой распорядитель, теперь англоязычный, провел нас в отведенное место, поинтересовался, нужен ли модем. Мы отказались даже от питания – в смысле – электричества: “Секач” работал от восьми “круглых” батареек, тех, что стоили когда-то семнадцать копеек. Батарейки были единственной “не нашей” продукцией – Елец никак не мог преодолеть эпоху первоначального раскопления капитала.

Начали подтягиваться и другие – французы, англичане, немцы, евреи и прочие шведы обустраивались, тестировали машины, связь, стало шумно, как и положено для события мирового значения.

Нам предложили прохладительные напитки – “Гросс-Колу”, спонсора соревнований. Я выпил на дармовщинку бутылочку, и будет. Бедный родственник, взял, что дали, и сиди в уголке смирненько.

До официального открытия оставалось два часа.

Устанавливали сенсорные шахматные доски,

– Пойду, пройдусь, что ли, – небрежно сказал я старшому.

Не хотелось мне стоять тут даже не тополем, а рекрутом на часах, а Гросс-Кола, что ж, газировка, как газировка. Просит воли. Да и зубам не вечно же "орбит" жевать, к тому же совсем-совсем без сахара…

Прогулки не приветствовались, но делать мне было нечего, и потом, кто знает, как оно обернется: вдруг кто совета спросит, или просто ключ восемь на двенадцать под "Pentium" подать велят, все одно без дела сижу.

– Во-во, погуляйте, – ответил Лыков. – Антоша тоже заскучал. Вдвоем вам и веселее, и приятней. Все-таки Стамбул – город контрастов…

Это было не совсем то, что я хотел, но, действительно, такого человека – и без охраны? Мало ли… Даже в смысле заблудиться. Что тогда?

В общем, как в благословенные времена, ходить следовало впятером. Антоша четверых стоил, ну и я – с натяжкой – за человека сойду. С бо-ольшой натяжкой.

– Просто... Пивка, что ли...

– А стоит? Перед игрой?

– Тебе – не знаю. А мне можно. Даже хорошо будет, убедительно – что ж еще делать демонстратору, как не пиво пить.

Видимо, определенных инструкций на мой счет у Фобоса не было, и мы решили выпить – по бокалу. Тут же, во дворце.

Султанское пиво оказалось... Ну, неплохое, наверное. Я взял малый бокал, на триста граммов, слабенького, светлого. Не знаю, право, как оно подействует на мою шахматную функцию, но думаю – хорошо. Поскольку, как я понял, игра идет на уровне подкорки, так ее, подкорку, не грех и раскрепостить чуток. Самый-самый чуток – подсказал инстинкт. Не потому, верно, что литр сгубил бы мою гениальность, пивонько-то легкое, а только бокал стоил три доллара! Уж не знаю, из-за того ли, что мы должны были блюсти образ бедных, но честных русских, либо просто из экономии, только денежек, суточных, давали в обрез. С этим обрезом чувствовал я себя кулаком в колхозе – того не моги, сюда не суйся, стреляй по ночам и наверняка... Не развернешься.

Оно и к лучшему. Из-за того, что спиртного не пил я давненько, голова все-таки закружилась. Приятно закружилась, почти по-детски. Дети, они на каруселях катаются, на качелях всяких, и ничего, не тошнит. Вестибулярный аппарат толерантный. И не только вестибулярный. Котенка пожалеть, щенка домой привести, с инородцем подружиться. Мы, мол, одной крови, ты да я...

Стекло, может, и бронированное, а камни – стразы. Нет, я не специалист, да и специалист на погляд через витрину не отличит кубический цирконий от алмаза. Просто совершенно ни к чему помещать драгоценность туда, где сгодится и крашеное стекло.

Все машины расставлены, все специалисты при деле – зевают, поглядывают на часы, поправляют что-то в проводах. Наш “Секач”, на удивление, издалека похож на остальных игроков. Только вблизи видно – на бал пришел бедный родственник. Очень бедный. Ни экрана цветного большущего, ни изящества, ни... Не буду сыпать соль куда не следует.

– Ломоносов из Холмогор в лаптях пришел, а потом университет учредил, – Фобосу, видно, на ум схожие мысли пришли.

Каждая команда кучковалась у своего игрока. Мы тоже подошли, сели.

– Сейчас начнется, – Лыков волновался не на шутку. Репортеры сновали то там, то сям, но “Секача” не миновал никто. Снимали и улыбались ехидно – или жалостливо. Пожалел козел капусту... Мне стало досадно. Тьфу, до чего крепко сидит в душе патриотизм. И знаю, что все – обман, показуха, а готов за державу глотку грызть.

Послышался легкий гул, и в президиум (наверное, есть более подходящее слово, но я по-нашему, по советский) поднялась группа товарищей. Раздались бурные, продолжительные аплодисменты (жидкие и слабые, как давешнее пиво, хлопки).

Председатель президиума, господин Лайонел Больц, говорил горячо и убедительно, мол, знаменательно, что именно на турецкой земле происходит величайшее событие в мире – абсолютный чемпионат мира по компьютерным шахматам, и величайшие умы планеты собрались на древнейшей земле, родине величайших умов, которая... – говорил он, разумеется, по-английски, но особых усилий, дабы понять, не требовалось. Мероприятие продавалось. Нужно же как-то привлечь публику, а то все землетрясения да террористы. – Величайшее внимание всего мира обращено...

К счастью, говорил он недолго, в стиле блиц. Затем еще три оратора, сменяя друг дружку, толковали столь же коротко, сколь и значимо. Как бы набивали цену. Хотя, наверное, было в их словах изрядный кус правды, просто мне с моего места плохо виделась суть проблемы. Или, наоборот, хорошо.

Речи отзвучали, корреспонденты натешились своими фотоаппаратами, телевизионщики тоже запечатлели события. На этом торжественная часть завершилась.

Огласили результаты жеребьевки. Тридцать две машины решили себя показать, потому турнир был не круговой, а проводился по швейцарской системе. Равный играл с равным, то есть, ежели кто наберет три очка, с трехочковым соперником ему в следующем туре и встречаться. А поскольку сейчас все мы были равны абсолютно, то и жеребились вольно, наудачу.

“Секач” достался “Железному Канцлеру”. Мне показалось, что смотрели на нас сочувственно – “Канцлер” был программой мощнейшей, из первой тройки. Компьютер –персоналка последнего слога техники, тысяч пять долларов на все про все.

– Ну, давай, – ободряюще кивнул Лыков.

У всех на экранах появились цветные шахматные доски, с фигурами, естественно. У всех, но не у нас. У нас режим текстовый. Славянский. Особым шифром, с целью спасения от шпионов и диверсантов. Ввожу ходы я, вывожу тоже я, помещаю на специальную опять я.

Сейчас игра шла простая и ясная. Действительно, будто на велосипеде катаюсь. Пешку туда, другую сюда – так красиво будет. Мой опыт кандидата в мастера я отставил в сторонку. Дело тонкое, кибернетика, тактовая частота – миллиард, положусь на инстинкты, пусть исковерканные, перевернутые, но – инстинкты.

Жадные до сенсации журналисты постепенно облепили наш столик. Ничего, престидижитацией я овладел неплохо – вводить в машину нужный ответ приходилось при помощи смешного приспособления, вроде кистевого эспандера. Смекалка.

К середине партии у столика было – не протолкнуться. Хотелось бы, конечно, поставить мат быстро и элегантно, но пришлось выжимать победу по каплям. Там – блокада, там – нарушена пешечная структура, там – вынужденный размен, в итоге – преимущество двух слонов и очень симпатичная парочка пешек, одна из которых в конце концов (в эндшпиле эндшпилей?) прошла во ферзи. Через три хода “Железный Канцлер” признал себя побежденным – научились железяки сдаваться. Все кинулись поздравлять Лыкова и Федора Николаевича. Меня тоже дружески хлопнули по спине, не зря, мол, двигал пешки.

Машины могут играть сутками, беспрерывно. Устают зрители, ради которых, собственно, все и затеяно. Не то, чтобы их было много, десятка четыре, но – пресса, телевидение... Разнесут молву, и в мире узнают, что есть вот страна такая, Турция, где все мирно и спокойно, где проходит чемпионат мира, и покажут кучу зрителей, телевизионщики, они это умеют. Глядишь, народ и потянется на курорты. Это я не своим умом дошел, это меня так проинструктировали. Подковали идейно.