– надсаживался исполнитель, пожелавший назваться Владигором.
Батюшка беспроволочного вещания Александр Попов, верно, ворочался в гробу. Стоило изобретать, ночами не спать…
Я тоже ворочался, но – в койке. Впрочем, велика ли разница? Из койки путь вел только туда, на два метра ниже уровня поверхности земли. Или на сколько нынче зарывают?
Откричав, Владигор смилостивился, ушел. Три минуты рекламы, а затем – ужасно познавательная передача о пользе бальзама Ща. "От всех болезней нам полезней бальзам "Ща" с красной книжечкой на шнурочке".
Я встал. Что ж еще делать? Либо слушаешь радио лежа, либо сидя, либо стоя.
Еще, правда, можно ходить. Шесть шагов к окну, шесть – обратно к двери. Утренняя порция – пять тысяч шагов. Как ученый Морозов в Шлиссельбурге.
Где-то на половине пути радио, наконец, смолкло. Ай-ай, что-то я запозднился. Все потому, что терпел концерт по заявкам. Нет, чтобы после утреннего туалета пойти маршрутом – поленился, лег назад. А зачем?
За дверью послышалось звяканье. Я взял со стола миску и кружку, сунул их в ящичек двери, что-то вроде шлюза.
С той стороны потянули, а через минуту вернули назад. Каша перловая и грушевый компот.
Ел я медленно, очень медленно, поскольку иного дела до обеда просто не было. Разве что вымыть посуду.
Вымыл.
Опять улегся.
Наверное, по сегодняшним меркам положение мое можно расценить, как невероятную удачу. Тюрьмы переполнены, в каждой камере на одно наро-место до пяти человек, а тут – одиночка, метров пятнадцать площади. Койка. Унитаз. Умывальник. Даже душ, и раз в неделю дают горячую воду. Мойся, стирайся, наслаждайся гигиеной. Радио, за проволочной сеткой, увы, без ручки, хочешь, не хочешь – слушай. Работает непредсказуемо.
Дважды в неделю приносят книги – без выбора, что дадут. Со штампом
“библiотека
ИМПЕРАТОРА
австрiйскаго полка
”
Где я? В неволе, понятно. Тюрьма? Но странная. Климат? Похоже, обыкновенный, средняя полоса России. Похоже – потому, что окно в камере крохотное, зарешеченное и с намордником. Виден кусочек неба, то голубой, то серый. Часто идет дождик, но какой-то робкий.
Везли меня сюда в вагоне почтовом. Почтальоны, понимаешь. Печкины. В купе окон не было, так что ни направления, ни тем более, названия станций не знал. Впрочем, дорога со всеми остановками заняла не более суток, а чистой езды было и того меньше, часов четырнадцать-шестнадцать, из них большая часть по бархатному пути, без стука и тряски. Хотя, возможно, я и ошибаюсь, часов у меня нет, равно как и галстука, ремня, шнурков, бритвы.
Радио передавало общероссийский канал, тоже не вычислишь.
Возможно, Подмосковье. Или где-нибудь неподалеку от Николаевской чугунки. Или это психиатрическая больница? Тоже не рядовая, а – особенная? Я уже в одной лечился…
Не знаю. Поначалу часто водили в кабинет с голубоватыми кафельными стенами и запахом эфира, где люди в белых халатах взвешивали, измеряли давление, светили зеркальцем в глаза и снимали энцефалограмму. Брали кровь, верно, для анализов. Трижды испытал на себе спинномозговую пункцию. Ничего...
Задавали самые разнообразные вопросы, преимущественно по поводу снов, вкусовых пристрастий, но сами ни на один мой вопрос не отвечали. Зато давали ножницы – обстричь ногти. Сейчас водят пореже, неделю вообще не беспокоят, и ногти растут вольно.
Здоровьишко же – в пределах нормы. Никаких отключений, мигреней и шизофрений. Так мне кажется. Зато сны… Сны видел я необычайно связные, продолжающиеся из ночи в ночь. Занятные – с рыцарями, магами, вампирами и драконами. Во снах казалось, что они и есть настоящее, подлинная явь, а остальное – глупый морок.
Просыпаясь, я какое-то время соображал – кто я? где? И вздыхал, видя вокруг голые стены. Замок Иф какой-то. На одну персону. Других узников я не встречал. И где? Коридоры серые, длинные, дверей две дюжины – до хитрого кабинетика. Никто не шумит, а, если и шумит, за громкими звуками радио не услышишь.
И вот еще что: никаких прогулок под солнышком. Совсем, абсолютно. Второй месяц, как я либо взаперти, либо на медосмотре. Никаких допросов. Никаких избиений. Хотя – человек я смирный, не балую, не бунтую, распорядок соблюдаю неукоснительно – тем более, что и выполнять особенно нечего. Хочешь лежать – ложись и лежи. Хочешь читать – читай. Умные мысли записывать вот нельзя, вернее, нечем – нет ни ручки, ни карандаша, ни писчей бумаги. А туалетная есть. Культура.
На стенах никаких надписей. Скучная темно-зеленая краска еще пахла, когда я вселился; выше двух метров – побелка. Потолок высокий, лампочка в круглом матовом плафоне. Пол дощатый. Рукомойник старинный, "Раковина". Унитаз зато – “компакт”, без цепочки. Таково краткое описание местоположения.
Обитают же здесь... Туземцы не приветливы, но и не злобны. Скорее, безразличны. Клопов нет. Тараканы порой наведываются.
Да, вот еще загадка для ума: питание. Диета исключительно вегетарианская. Я понимаю, времена тяжелые, мясо дорого, но чтобы совсем, без “костного бульона”, без молекулы животного белка? Каши, пустые щи, хлеба вволю. И еще – по два банана каждодневно, без пропуска. Компот, компот, три раза в день компот. Вполне, между прочим, приличный.
Биохимики утверждают, что в человеческом организме углеводы могут переходить в жиры. Непохоже. Зеркала у меня нет, но штаны сваливаются.
О судьбе своей я долго ломал голову. В итоге – ноль. Выводы можно делать любые, да только пользы никакой абсолютно. Потому я неспешно, в самом неторопливом прогулочном темпе завершил утренний моцион. Пять тысяч и еще тысячу сверху. Для поддержания формы. Хотя зачем она мне? Иллюзий я не питал. Наверное, понаблюдают – понаблюдают, да и убьют. А что еще с таким делать? В заведение имени Сербского, сиречь дурдом? Навечно? Хлопотно и накладно. Проще – пиф-паф. Небось, не Рауль Валленберг. Денисова Петра Ивановича, человека одинокого и незнаменитого, никто искать не станет. Исчез, и исчез. А разве он когда-то был?
Вот так я расхаживал по камере и пережевывал постные, слабосильные мысли. Не возбранялось, конечно, и мечтать: вот поведут меня в очередной раз к людям в белых халатах, а я – оки-аа! – одного конвоира пяткой в челюсть, другого – в живот, бегу по коридору, ногтем отпираю замки, проламываю стены, пока не выбираюсь наружу, и... Тут наступала полная, беспросветная тьма. Что делать-то? Делать-то что?
Не дает Русь ответа.
И, как назло, сна не в одном глазу. Отоспался я здесь – и за все прошлые годы, и за будущие тоже.
Опять. Какие будущие? В будущем меня как раз Самый Долгий Сон и ждет.
Хоть бы в стенку кто постучал. Почему это в романах узники сутками предаются утехам перестукивания, а мне не удается?
Опять заверещало радио. Эксперты – обозреватели комментировали правительственный кризис, обильно уснащая речь профессиональным жаргоном политологов: “крыша”, “наехать”, “опустить”, “откат”, “семья”, “стрелка”, “по жизни”, и в который раз я подумал что рваться, действительно, некуда.
Да и как – рваться?
Обозревателей сменил концерт по заявкам. Ликуй, душа!
Едва слышно сквозь потуги очередного певца, кажется, Веспесиана, хрюкнул замок, и дверь растворилась. На пороге... не знаю даже, как их и назвать: конвоиры? санитары? совершенно вневедомственная охрана? короче, Фобос и Деймос – так я прозвал парочку, что регулярно водила меня в хитрый кабинетик.
Любые фантазии “пяткой в челюсть” испарились моментально. Дело даже не в том, до челюсти я доберусь только если они на четвереньки встанут. Просто взгляд что у одного, что у другого такой, что имена им – Фобос и Деймос – придумались сами. Моментально.
Фобос – он был повыше, а так – словно по шаблону лепили, – кивнул, поднимайся, мол, пошли.
Я встал – медленно, резких движений эти ребята не любят. А я сердить их, тревожить и вообще беспокоить смел только в мечтах. Такой вот я смелый.
Шел я обыкновенно. Даже руки за спиною не держал. Фобос направлял меня словесно:
– Прямо. Направо. Прямо...
Странно, дверь кабинетика мы миновали.
– По лестнице...
Мы поднялись на три пролета.
– Направо. Еще направо.
Никогда не водили меня столь далеко. Просто Афанасий Никитин, право
– Стоять.
Я подчинился. Почему бы и не постоять, если велят?
Деймос вышел из-за спины, толкнул дверь, зашел, чтобы через минуту завести и меня.
Ничего необычного я не ждал, и потому разочарован не был.
Кабинет начальничка средней руки. С непременными столами, составленными “твердо”, рядом стульев, стены обшиты деревом, но не мореным дубом, и даже не орехом, а так... то ли шанхайская береза, то ли мексиканский палисандр. Опилки прессованные, артикул такой-то.
Из-за стола поднялся и вышел навстречу очень добрый и очень милый человек. Во всяком случае, лицо его имело выражение самое сладкое и приветливое.
– У меня для вас, Петр Иванович, две новости: хорошая и очень хорошая. С какой прикажете начинать? – он самолично отодвинул стул для людей близких, доверенных, своих
.
